Распечатал жену друга в бане
Насте было тридцать два, и она до сих пор стеснялась своего тела больше, чем в восемнадцать.
Это при том, что тело было хорошее. Не модельное, конечно: ростом она не вышла, метр пятьдесят восемь, и талии у неё не было совсем — сразу от груди шли бока, потом живот, который после второго отпрыска не убрался ни бегом, ни диетами, ни дурацкими видео с ютуба. Зато задница была такая, что в поликлинике её пропускали к кабинету первой, а на пляже Максим специально садился сзади, чтобы видеть, кто на неё оборачивается, и потом весь вечер этим тыкал.
Грудь у неё, наоборот, не поплыла. Четвёртый размер, тяжёлый, полный, и держался так, будто ей всё ещё двадцать — Максим говорил, что за это надо ставить памятник, а Настя на людях всё равно носила лифчики с широкими чашками и всё равно прикрывалась, если рядом оказывались чужие мужчины.
Волосы — тёмные, ниже плеч, всегда собраны в хвост, потому что распущенные лезли в лицо и в кастрюли. Настя была из тех, кто в магазине извиняется перед продавцом, а в постели — перед мужем.
Лобок она брила всегда, до гладкого, и это было, пожалуй, единственное, в чём она себе в сексе доверяла.
Максим был её ровесником, чуть выше ростом, широкоплечий, с небольшим пивным животом, который он в шутку называл «хозяйством», и с короткой стрижкой, которую сам себе подстригал машинкой под ноль. Член у него был сантиметров пятнадцать-шестнадцать, и Настя за семь лет брака так и не научилась смотреть на него без смущения, когда он выходил из душа.
Работал он в снабжении, ездил по складам, знал всех и всё, и дома от него пахло бензином, картоном и чужими кабинетами. Настя работала в детском саду, сначала нянечкой, потом на кухне, и приходила домой с запахом компота и хлорки, и это, наверное, многое объясняло в том, как она относилась к собственному телу — как к чему-то рабочему, что моют и складывают в шкаф.
В постели она была тихая.
Минет не любила и не умела. За семь лет она сделала ему это от силы раза три, и каждый раз как будто одолжение. Кунилингус она любила, но только сильно пьяная — трезвая начинала думать о том, как она выглядит сверху, и всё удовольствие проходило. А про анальный секс говорила одно и то же, коротко и без вариантов:
— Там же грязно и больно.
Максим наоборот любил всё, что позаковыристей. И не столько делал, сколько говорил. У него была манера во время секса рассказывать Насте, что он хотел бы с ней сделать, и она слушала это, краснея в темноте, и половину даже не понимала.
— Хотел бы я что бы нас было двое, — говорил он ей в шею, двигаясь, — и ты между нами. Ты такая, вся в наших руках, и не знаешь, куда деваться. Один в рот, второй сзади, и ты уже ничего не соображаешь, только получаешь удовольствие.
— Максим, ну какие двое.
— Обыкновенные. Я и еще один.
Он мечтал об этом вслух годами, и Настя кивала, и оба понимали, что это такая милая фантазия, к которой они никогда не перейдут. У них были чада, ипотека и выходные, расписанные по часам.
Единственное, где они любили проводить время наедине, — это баня.
Своя, во дворе, поставленная отцом Максима ещё в девяносто восьмом, из толстого бруса, с предбанником, где стоял длинный стол и лавки. Топили по субботам. Брали пиво, потом что покрепче, копчёную рыбу, раков, и сидели до ночи, и парились, и Настя, распаренная и пьяная, становилась совсем другой — громкой, счастливой, с мокрыми волосами, прилипшими к шее. Максим любил её такую больше всего и после бани всегда тащил в дом, и она смеялась и говорила «да куда ты, у меня ноги не идут», и шла.
Алексей был его другом с армии.
Вернее, не друг, а тот, кто им стал: служили вместе, потом разъехались, потом сошлись обратно через общий гараж, потому что Лёха занимался колёсами и мог достать резину по цене, которую больше никто не давал. Он был широкий, тяжеловатый, с бритой головой и руками боксёра, и в свои тридцать два жил один — развёлся три года назад, жена уехала к матери с ребёнком, и он про это говорил без злобы, коротко: «Не сошлись».
К Насте он всегда относился ровно. Здоровался, спрашивал про мелких, один раз помог донести сумки. И всё. Ни разу не задержал взгляд, ни разу не сказал ничего такого. Про то, как у них с Максимом в спальне, он не знал ровным счётом ничего и, если честно, никогда об этом не думал.
Максим как-то позвал его в баню — просто потому что в тот вечер больше было некого.
— В субботу приходи, — сказал он по телефону. — Пиво есть, лещ будет. Настюха раков наварит.
— Ага. Спасибо.
— Только имей в виду, у нас там без изысков.
— Да мне-то что.
Пришёл он в субботу к шести, с водкой и с рыбой.
Настя вышла во двор в шортах и лифчике — баня уже топилась с обеда, она три раза перетопила её до состояния «хоть святых выноси», и вся была мокрая, красная и злая на весь мир.
— Привет, Насть, — сказал Алексей.
— Здравствуй, Лёш, — она сложила руки на груди и ушла в дом, потому что чужие во дворе — это чужие.
Сели в предбаннике за стол, в простынях и войлочных шапках. Пар стоял такой, что лампочка над головой расплывалась жёлтым пятном. Веники висели на гвоздях, до них было не добраться — сначала пили.
Говорили про работу. У Максима на складе перепутали поставку, Дима-кладовщик опять всё занёс не туда, и Максим про это рассказывал с таким отчаянием, будто Диму надо было нести в больницу. Алексей поддакивал, наливал, вспоминал, как сам в позапрошлом году искал по всему городу резину на «Ниву» и как её в итоге привезли не того размера.
Настя сидела с краю, поджав ноги под лавку, держала простыню двумя кулаками у груди и в разговор не лезла. Наливала, когда просили, ставила обратно, смотрела в стол.
— Насть, а раки где? — спросил Максим.
— На кухне, в кастрюле.
— Принеси.
Она встала, и Алексей, сам не зная зачем, посмотрел ей вслед. Шорты были старые, короткие, и в них было прекрасно видно всё, что надо. Он отвёл глаза и вернулся к разговору про сцепление.
Раков она поставила на стол и снова села. Максим хлопнул её по коленке, сказал «молодец», и она чуть порозовела, будто ей сказали что-то очень личное.
Выпили ещё. Максим полез в карман за телефоном, чтобы показать Алексею фотографию чьей-то переваренной подвески, и телефон в этот момент зазвонил у него в руке.
Он поднёс его к уху, отвернулся, что-то сказал коротко, матом, потом снова коротко. Настя по его голосу уже поняла: работа.
— Блядь, — сказал он, отключившись. — Настя, у нас свалка встала. Димка один не разгребёт, там поставку перепутали.
— Сейчас?
— Ну не после бани же. Полчаса. Туда и обратно, — он уже натягивал футболку на мокрое тело. — Полчаса, Настюх, серьёзно. Даже не переодевайтесь, сидите.
— Максим, у нас гость.
— Так Лёха же не гость, он уже свой.
Он сунул ноги в шлёпанцы, поцеловал её в макушку, и хлопнул дверью. Во дворе завыла машина, потом хлопнула калитка, потом всё стихло, и стало слышно, как в предбаннике капает вода с потолка в таз.
Настя осталась сидеть, держа простыню на груди двумя руками.
Алексей налил ещё — себе и ей.
— Он сказал не переодеваться, — сказал он.
— Сказал.
— Значит, сидим.
Пили молча. Она не пила, а делала вид. Держала рюмку, подносила, ставила.
— Ты чего как неживая? — спросил он.
— Стесняюсь.
— Меня?
— Ну а кого.
Алексей хмыкнул и откинулся на бревенчатую стену.
— Мы с тобой, считай, пять лет знакомы.
— Всё равно.
— Что «всё равно»?
— Ты чужой, — сказала она и почему-то покраснела ещё сильнее, будто сказала что-то неприличное. — То есть не чужой, а... ну. Не Максим.
— Понятно, — сказал он и посмотрел на неё внимательно.
Она сидела, сжавшись в комок: колени подтянуты, локти к бокам, простыня натянута до ключиц, как щит. И при этом вся мокрая от пара, с прилипшими к шее волосами, с красными ушами, и на груди простыня топорщилась так, что было видно, какая она тяжёлая.
— Ты вообще-то красивая, — сказал он.
— Ну вот ещё.
— Что «ну вот ещё». Красивая. Он не врал.
— Спасибо, — сказала Настя взяв рюмку.
Алексей поставил локоть на стол и смотрел не отводя глаз. Она продержалась секунд пять, потом начала теребить край простыни.
— Ты чего так смотришь?
— А что, нельзя?
— Можно, — она пожала плечами, — просто непривычно.
Он поднялся. Встал на ноги, и в простыне, в шлёпанцах, он показался ей больше, чем был, и она внезапно поняла, что до Максима ещё минут двадцать, а Лёха стоит и ничего не делает, просто стоит.
— Настя.
— А?
— Ну на, потрогай, — он развернул простыню.
У него встал уже давно, только она не замечала. Член был плотный, с крупной головкой, и он держал его в кулаке, чуть подав вперёд, как предлагают угощение.
Она посмотрела, потом протянула руку и взялась. Пальцы сразу обхватили неправильно, она поправилась, а он выдохнул так, что Настя вздрогнула.
— Вот, — сказал он. — Теперь можно и дальше.
— Прямо сейчас?
— А когда?
— А Максим?..
— А что Максим. Полчаса его не будет же.
Она не успела ответить. Алексей поднял её со скамьи за руку и притянул к себе, и простыня свалилась, и её грудь, тяжёлая, полная, прижалась к его груди — так стыдно, так стыдно, что хоть уши затыкай.
Он поцеловал её в шею, потом в губы, без прелюдии, и она ответила, потому что пить и молчать было легче, чем сказать «нет».
— Максим же, — выдохнула она в перерыв.
— Максима здесь нет, но скоро вернется, так что у нас не так много времени.
— Вот именно.
— Он не узнает.
Настя не знала, что сказать, и от этого злилась на себя. Грудь вывалилась из чашки, соски собрались в твёрдые комочки от пара, от контраста, от всего. Алексей взял обе ладонями, поднял, сжал, посмотрел, как они переполняют пальцы, и низко сказал:
— Хороша.
— Да перестань ты...
— Не перестану.
Он развернул её спиной, толкнул ладонью между лопаток, и Настя послушно наклонилась над скамьёй, упёршись коленом. Шорты полетели на пол. Трусы он стянул одной рукой, вместе с ними, и Настя поняла, что сзади её видно всю, гладко выбритую киску, и всё на виду, и мысленно попросила у себя хоть немного не краснеть.
Он провёл ладонью по ягодицам, широко, как хозяин, потом по внутренней стороне бедра, там, где кожа тонкая и где её никто, кроме Максима, не трогал. Настя наклонилась ниже, и от этого пахло паром, веником и чем-то ещё, своим, тёплым, и её скинуло в какое-то безмыслие, где остались только скамья под ладонями и его рука.
Алексей сначала поводил багровой головкой своего члена по половым губкам и клитору, подразнил Настю, что бы она потекла, а потом вошёл резко и до упора.
— Ой, — только и сказала она. — Ой, блядь.
— Что?
— Ничего. Ничего, дай мне привыкнуть.
Он взял её за бока и начал двигаться, и в предбаннике стало слышно, как шлёпают его яйца и хлюпает текущая пизда пьяной заведенной женщины, и Настя скорее почувствовала, чем услышала, как это громко. Он не разгонялся постепенно, как Максим, он сразу задал такой ход, что у неё подогнулись колени.
— Ты чего такая узкая? — спросил он на выдохе. — Ты ж рожала.
— Не помню уже, — она хохотнула и тут же ойкнула, потому что он сменил угол.
— Совсем не даёшь ему?
— Даю.
— А по-моему, забыл он, какая ты.
Он придавил её лопаткой к скамье и начал вколачиваться, и Настя положила щёку на доски, и доски пахли горячим деревом, и она вцепилась в край и больше не думала ни про Максима, ни про Лёху, ни про то, что скажет, если он вернётся раньше. Она думала только «ещё» и «не останавливайся», и это «не останавливайся» само лезло из неё вслух, и Алексей услышал.
— Вот так, шлюха — сказал он. — Вот так.
Она кончила быстро и неожиданно, коротко, как чихнула, и от этого ей стало так жарко, что она выпрямилась и уронила голову ему на плечо. Он дал ей секунд десять, а потом взял за затылок.
— А теперь в рот.
— Лёш, я не люблю это.
— Вставай на колени и бери в рот.
Она опустилась на доски, на простыню, и он поднёс к губам свой член, и Настя открыла рот неловко, как в кабинете у врача. Она правда не умела и не умела. Она брала только головку и боялась идти дальше, и через полминуты уже оттолкнулась.
— Я не умею, — сказала она виновато. — У меня челюсть устаёт.
Алексей не стал ничего объяснять. Просто положил ладонь ей на затылок и надавил, член засунул до самого горла.
— Глубже.
Она попробовала, подавилась и вышла слюной.
— Ещё давай.
— Не могу.
— Можешь, — и нажал. — Дыши носом. Носом, я сказал.
Она вдохнула носом, и он вошёл глубже, чем ей хотелось, и упёрся в самое горло. Глаза сразу набухли, по щеке потекли слезы. Она попыталась оттолкнуться, но ладонь держала, и он не отпустил, а начал двигаться, и Настя мычала на каждом толчке, и от мычания вибрация шла ему по стволу, и он от этого только прибавлял.
— Вот, блядь, — сказал он сверху. — Вот так вот и надо было всю жизнь. А ты «не умею».
Она подняла на него глаза, красные, мокрые, с тушью в разводы, и это доконало его окончательно. Он отпустил затылок, дал ей вдохнуть и снова подался, и Настя уже сама держала его у основания, а второй рукой упёрлась ему в бедро.
Когда он наконец вышел, у неё изо рта тянулись слюни, и она утёрлась запястьем, и щёки горели так, что она приложила к ним холодные ладони.
— Злой ты, — сказала она. — Ты же мог быть по нежнее.
— А зачем тебя жалеть, ты же моя шлюха — Алексей поднял её под мышки. — Тебя жалеть — ты и не вспомнишь потом как тебе было хорошо.
Он развернул её к топчану, толкнул на спину, развёл ноги. Настя уже не сопротивлялась и не прикрывалась, лежала, как есть, раскиданная, и смотрела на него снизу, и в глазах у неё было такое, что Алексей на секунду остановился.
— Чего? — спросила она.
— Ничего. Красивая ты, Насть.
— Ну вот, теперь ещё и красивая.
Он вошёл, и она застонала, длинно, не сдерживаясь, потому что после всего ей уже было всё равно, кто услышит. Он поднял её ноги себе на локти и вошёл так глубоко, что она почувствовала его в животе.
Он трахал ее так несколько минут, а потом вынул член и направил в дырку пониже.
— Только не в жопу, — пробормотала она. — Умоляю. Только не в жопу.
— А что в жопу тебя муженек не ебет?
— Там грязно и больно.
— Все так говорят.
— Я категорически против.
— Мне похуй что ты против, я распечатаю твою жопу и тебе очень понравится.
Он отпустил ноги, накрыл её сверху, и Настя обхватила его за шею, и это было уже совсем близко к тому, что она любила. Алексей вышел, наклонился, ни слова не говоря, набрал слюны на пальцы и провёл между ягодиц, вниз, и надавил там, где Настя боялась больше всего.
— Лёша, пожалуйста не надо.
— Молчи.
— Лёш, ну правда.
— Расслабься, иначе будет больно — он приставил член к ее маленькому колечку ануса и надавил, и Настя охнула и вцепилась ему в плечи, и головка прошла, и она коротко взвизгнула. — Вот. Вот, шлюшка моя. Уже вошёл.
— Больно! — она стукнула его кулаком по спине. — Больно, сука, вынь!
— Сейчас пройдёт.
— Не пройдёт!
— Дыши, — он стоял неподвижно и ждал, и Настя дышала, и правда постепенно отпустило, и вместо боли разлилось тяжёлое, чужое, ноющее. — Ну?
— Что «ну»?..
Он двинулся, и она застонала на выдохе, и это был уже не стон от боли. Он понял и начал двигаться смелее, и Настя подумала, что сходит с ума, потому что сзади было тесно и не так, как спереди, и тянуло по всему животу, и внутри всё собиралось, и она даже приподняла бёдра, начала подмахивать.
— Бля-а-ать, — вырвалось у неё.
— О, — засмеялся Алексей, не сбиваясь. — Ожила.
— Иди ты нахуй.
— Хороша сучка.
Он держал её за бёдра и вбивался, и Настя смотрела в потолок, где плавала лампочка в пару, и в какой-то момент перестала соображать, где она и какой сегодня день. Сзади разливалось горячее, тяжесть наливалась внизу, и она почувствовала, что подходит в третий раз и что теперь это будет долго и слёзно.
— Лёш, — сказала она.
— М?
— Кончи в меня.
— Куда? — переспросил он. — Куда кончить, Настя? Скажи.
— В жопу.
— Правильно, — выдохнул он и придавил её сильнее.
Он кончил, уткнувшись лицом ей в шею, коротко и хрипло, и Настя почувствовала, как внутри разливается тепло. Он полежал на ней, тяжёлый, потом вылез и сел на край топчана, и она осталась лежать, не в силах сдвинуть ни рукой, ни ногой, и всё внутри неё медленно пульсировало.
Потом со двора хлопнула калитка.
— Блядь! — Настя села так резво, что в глазах потемнело. — Блядь-блядь-блядь, это Максим!
Она схватила шорты, влезла в них мокрыми, натянула лифчик, но застегнуть не успела — руки ходили. Алексей, спокойный, как слон, поднял свою простыню и сел к столу, будто так и сидел всё это время.
Дверь открылась, и вошёл Максим с коробкой в руках.
— Ну чё, — сказал он, — разгрёб. Там поставку перепутали, еле разрулил.
Он поставил коробку на пол и осмотрелся. Настя стояла у скамьи, и лицо у неё было свекольное, а на лбу прилип волос.
— Ты чего? — спросил Максим.
— Только из парилки, — сказала она.
— ну ты бы хоть умылась, а то у тебя тушь потекла.
Она отвернулась и вытерла щёку.
Максим плюхнулся на скамью рядом с Алексеем и с ходу налил себе. Потом прищурился на неё и на Лёху, и на пустую рюмку, и на развязанный веник.
— Ну, — сказал он, — и как вы тут без меня?
— Нормально, — сказала Настя.
— Нормально, только Настя не особо разговочивая — подтвердил Алексей.
Максим хлебнул, поставил рюмку и отправился в парилку. Настя и Алексей так и просидели молча дожидаясь пока Максим выйдет и вечер на этом закончился.
Дома Настя убрала со стола молча и мыла посуду так долго, что Максим в конце концов пришёл на кухню и встал в дверях.
— Настя.
— М?
— Ты вся извелась. Что случилось?
— Ничего.
— Ты вся не своя, у тебя на лице написано.
Она держала тарелку и не знала, куда её поставить. Потом поставила и выдохнула.
— Ты же сказал что тебя не будет полчаса.
— Ну сказал.
— Вот.
— Что «вот»? — не понял Максим и вдруг замер. — Погоди. Погоди-ка, ты это к чему?
Она обтёрла руки и села на табуретку, потому что стоять было тяжело.
— Мы с Лёхой выпили, — начала она. — Ты уехал, а мы сели и выпили. А потом он встал.
— И?
— И всё, — она посмотрела на свои колени. — Я даже не поняла, как.
Максим медленно опустился на соседнюю табуретку.
— То есть он тебя трахал и ты ему не отказывала, и давала во все дырки?
— Да.
— А в смысле... насколько во все?
— В смысле прям во все, Максим.
— В смысле в рот?
— И в рот. И не в рот тоже.
Он моргал. Потом засмеялся, коротко и растерянно, и ущипнул себя за руку.
— Ты гонишь.
— Не гоню.
— Настя, ты же минет не делаешь, я тебя к минету семь лет уговариваю.
— Ну дала, — она залилась краской. — Дала. И он меня в горло брал, и я чуть не сдохла.
— В горло?! — Максим подался вперёд. — В горло, серьёзно?
— Серьёзно.
— И что?
— И ничего. Потом нормально стало, — она подумала и добавила тише: — Потом даже понравилось.
Максим откинулся на спинку и смотрел на неё, как на незнакомую.
— А дальше?
— Дальше по-нормальному.
— А потом?
Она помолчала.
— А потом в жопу.
На кухне стало слышно, как капает кран.
— В жопу, — повторил Максим.
— В жопу.
— Ты же категорически против.
— Я и говорила что я против. И даже визжала, — Настя не выдержала и засмеялась, хотя глаза были мокрые. — Он не пожалел ни разу, паразит. Я ему по спине стучала.
— И как?
— Больно было.
— А потом?
— А потом... — она замолчала и вдруг закрыла лицо ладонями. — Потом как sexpornotales.me в первый раз всё. Потом вообще как будто десять лет скинула, идиотка.
Максим сидел тихо. Потом сказал:
— А кончил он куда?
— В жопу, — сказала она.
— Это он так захотел или ты?
— Максим, ну не мучай.
— Мне надо знать, — он честно смотрел. — Правда надо.
— В жопу, — она открыла лицо. — Он спросил, куда, и я сама сказала.
Максим выдохнул так, что наклонился вперёд, и Настя увидела, как он сдвинул бёдра под футболкой.
— Ты чего? — спросила она.
— Ничего, — сказал он хрипло. — Ты не представляешь, что ты сейчас сделала.
— Что?
— Ничего. Просто, — он потянулся через стол и взял её за руку, — просто дай мне минутку.
Она смотрела, как он сидит, как блестят у него глаза, и вдруг поняла, что ей не стыдно.
— И вот ещё, — сказала она.
— Да?
— Я лежала потом, — Настя подняла на него глаза, — и думала про то, что ты рассказывал. Ну там. Что вас двое.
Максим облизнул губы.
— И?
— И поняла, что, наверное, смогла бы, — она пожала плечами. — Если бы второй был Лёха, а ты — первый.
Он молчал секунды три. Потом встал, обошёл стол, поднял её с табуретки за руку и прижал к себе, и Настя уткнулась носом ему в грудь, туда, где пахло бензином, работой и его собственным тёплым запахом.
— Полчаса, — сказал он над её головой и засмеялся. — Меня не было всего полчаса, Насть. Я же говорил, что быстро обернусь.
— Ты говорил.
— Я не в ту сторону думал.
Она подняла голову.
— Зовём Лёху в субботу?
Максим смотрел на неё сверху, и на лице у него было написано столько всего, что Настя не удержалась и фыркнула.
— Зовём, — сказал он. — Только ты теперь от меня так просто не отмажешься.
— А я и не собиралась, — сказала Настя.
И впервые за семь лет ей было не страшно от того, что она сказала вслух.